«Не надо, слышишь!» — говорю опять,
Но ты бежишь спасать чужое горе.
И я не в силах просто наблюдать,
Как ты себя сжигаешь на изморе.
Опять страдаешь, что не помогла?
И снова рвёшься без оглядки…
Скажи: Зачем же догола
Своей души расходуешь остатки?
Но знаешь… В этом ты — одна.
Я задыхаюсь от любви и боли:
Твоя святая, страшная вина —
Жить за других, тянуть их роли.
И вот — сломалась. Треснула струна.
Все разбрелись по собственным печалям.
Ты не спасла. Никто не спас тебя.
И я… прости… что удержать не чаял.
Теперь молчишь. И в этой тишине
Я вижу то, что не хотел увидеть:
Ты раздала себя — до пустоты.
И больше нечего у жизни выбить.
Но знаешь… время лечит. Только вот
Не так, как в глупых книжках обещают.
Оно срывает корку с наших ран,
И новой кожей раны зарастают.
И ты найдёшь — не веришь, но найдёшь
Ту тропку узкую к своей опоре.
Не сразу. Тихо. Может через год.
Но выплывешь из этой горькой доли.
И будет новый день. И новый свет.
Не ярче прежнего, но как-то по-другому.
И ты поймёшь, что страха больше нет,
Что жизнь течёт по новому закону.
И пусть порой я резок и суров,
Когда смотрю, как ты себя сжигаешь,
Но это лишь от страха за тебя,
От боли той (которой ты не знаешь).
Ты был рассвет мой, самый чистый дождь,
Моя тревога, радость и спасенье.
Но ты всё дальше от меня идёшь,
Теряясь в собственном забвенье.
